А художник-то голый!

Изначально мы пригласили Федора Павлова-Андреевича стать гостем номера, потому что восхищаемся его перформансами. Это очень красиво, но, правда, совершенно непонятно. Обнаженный мужчина в отличной физической форме если не подвергает себя публичным пыткам, то уж точно находится крайне далеко от зоны комфорта. Уважая нехватку времени художника и директора Государственной галереи на Солянке, мы задали Федору всего лишь несколько вопросов, ответов на которые хватит, чтобы крепко задуматься.
Какая грань существует между полным отрицанием, ненавистью со стороны зрителя, и обожанием, поклонением? Выясняется, что грани этой почти нет. Можно обрызгать «Черный квадрат» из баллончика в обожании, а можно – выказав свое отрицание.

Федор, как вы себя позиционируете в первую очередь? У вас довольно широкий спектр занятий. Как современного художника?

На самом деле все мои роли – это одна роль. Просто очень трудно людям объяснить и заставить их тебе поверить, что ты таким родился, что тебе положено по роду и племени делать десять дел. Меня кто только ни пытался переделать. Моя любимая учительница музыки, Наталья Петровна Петрова, когда мне было пять лет, все время произносила вот эти строчки из Барто: «Драмкружок, кружок по фото, а еще мне петь охота». И словно намекала: ведь ты так не хочешь? Потому что я из музыкальной школы бежал сразу на фигурное катание, а оттуда на репетицию своего спектакля, в шесть лет я уже репетировал, рано начал. Ну и до сих пор появляются люди, пытающиеся мне сказать: прекрати, сосредоточься, делай только это, вот это у тебя лучше всего получается! А я просто живу так, как умею. То есть делаю ровно то, что мне положено, ни больше ни меньше. Сегодня, к моей большой радости, настали времена, когда больше не нужно ничем прикрываться, никаким одним названием. Ты говоришь «художник» – и это все вместе, все сразу. Не нужно говорить ни про какого директора арт-институции или писателя, или перформансиста, все включено в понятие «художник».

Почему как художник вы выбрали именно такую форму? Почему перформанс или что это – акционизм?

Ну нет, акционизм – это группа «Война», Петр Павленский, из более раннего – Александр Бреннер. Я совсем из другого разряда перформанса. В 2008 году, когда я сделал свой первый перформанс, я, надо вам сказать, вернулся к себе домой. У меня в тот момент дома еще не было мебели, даже было неизвестно, в каком конце города располагается мой дом. Но я уже точно знал, что он мой и что мне в нем предстоит прожить оставшуюся жизнь. Что я делал до того – все помню и все понимаю, но это прошло, перевернулось. Просто найти дверь в перформанс и вообще в некую иную форму высказывания – нелинейную, часто не с полпинка добываемую зрителем – у меня заняло три десятка лет. Зато теперь очень круто и очень интересно жить. Иногда я думаю: «Даже если меня завтра не станет, я уже прожил невероятно прекрасную жизнь. В ней было почти все, и мне совсем не жалко и не страшно было бы отправиться дальше». Что касается формы, то она для меня сегодня самая короткая, если говорить о расстоянии между моим способом размышления и тем, что впитывает зритель. Перформанс, если он удачный, способен моментально объяснить самые важные вещи про жизнь. Кстати, по-русски тип перформанса, в котором я работаю, можно называть «долготерпением». Это христианский термин, но во всех других языках он требует нескольких слов (хотя бы двух), а в русском есть одно, оно мне очень вовремя тут пришло в голову. Был такой святой Симеон, кажется, Столпник, который в какой-то момент покинул монастырь, привязал себя в лесу и дождался, пока его до смерти заедят комары и разные там слепни и принял мученическую кончину. Перформанс не предполагает уход из жизни в муках, но если все делать честно, никогда не знаешь, чем дело может кончиться.

А что касается зрителя и, возможно, этого слова «долготерпение»? Сразу же вспоминается ваш перформанс с хурмой. Зачем искусству вот этот интреактив? Еще и такой болезненный!

Во-первых, не всегда все детали видны по картинке. Это ведь был сезонный перформанс. В Бразилии в конце мая (когда это происходило) – конец сезона хурмы. Она уже очень мягкая, растекающаяся. И вот я придумал как бы такой миф: в других странах в плохое зрелище принято швыряться гнилыми помидорами, а тут хурма – уже почти не фрукт, а месиво. И вот на входе в музей, в старинную (по бразильским меркам, а старинным тут считается все, что старше 30 лет) арт-институцию, на фанерном подиуме сидит художник, он же – сам по себе произведение собственного искусства, неслепленная, невырубленная скульптура. И вот он сидит, и каждому посетителю предлагается кинуть в него мягкой хурмой. Это не просто жест отрицания со стороны публики – хотя если тебе не нравится этот сидящий голый одинокий человек, открытый всем ветрам, то бросить в него гнилой фрукт – само собой разумеющееся. Но если тебе это дело как-то нравится, чем-то оно тебя в хорошем смысле задело, то ты тоже кидаешь хурму, другой опции тебе не дано – только в этом случае ты ее как бы кидаешь в восхищении. Это и есть больше всего меня волнующая в искусстве штука: какая грань существует между полным отрицанием, ненавистью со стороны зрителя, и обожанием, поклонением? Выясняется, что грани этой почти нет. Можно обрызгать «Черный квадрат» из баллончика в обожании, а можно – выказав свое отрицание. В Средневековье случалось, что преступнику отрубали руки и ноги, обваливали в дегте, потом в перьях и везли на тележке на потеху мирным жителям. И они, потешаясь, падали ниц перед этим уже почти ушедшим человеческим существом, отдавая ему почести как святому. У меня есть на эту тему куча работ. «Эгобокс», например, где меня носят добровольцы в ящике, а из ящика торчит голова, которая призывает себя пожалеть, отдать себе все деньги, ценности, еду, питье, познать с собой плотскую близость – ну вообще, все отдать без исключения. Такая вечно страждущая голова, которой всегда мало. Она тоже про это самое, эта голова. Через час ее воплей и капризов музейная публика в ужасе от нее сбегает, а люди посмелее выливают на эту голову бутылку пива.

Удивительно, что открывается такой смысл у творчества. Чаще всего современное искусство напоминает детскую игру... Эти смыслы изначально закладываются в каждый перформанс или же это пост-интерпертация?

А игра и детские дела – это самое для меня главное. У меня вообще самые преданные зрители – дети. Сейчас в городе Бразилиа, где мне в день 300 килограммов картошки на голову падало, дети стояли как завороженные, не хотели уходить. И в разных моих видео имеется по маленькой девочке, которая главный персонаж, главный вниматель моего перформанса. Это девочки, которых никто не планировал и не придумывал. Они сами пришли.

Нагота перформанса – это не нагота секса, не нагота эротики, не нагота желания или соблазнения. Или, по крайней мере, в большинстве случаев и в большинстве хороших работ в жанре перформанса это – не та нагота.

Почему же тогда так много обнаженного тела? Во-первых, на вас ходят дети. А во-вторых, для чего оно вообще в перформансе?

Нагота – совсем не единственное и далеко не главное мое художественное средство. (Произнес это словосочетание – и прямо как заново родился. Кошмар, как звучит.) Это просто одна из частей языка. Другой вопрос, что она гораздо больше бросается в глаза людям, не слишком опытным в наблюдении за перформансом. Никого не удивляет, что в живописи существуют разные техники. Или что зачем-то вообще в истории живописи обнаженная натура – самое милое дело. Вы вон пойдите и нарядите Венеру или Аполлона, или даже Данаю. А? Но вот нагое тело перформансиста сразу превращает этого художника в мишень. Это в целом хорошо, потому что делает наш очень узкий и малодоступный жанр популярнее, гораздо популярнее, чем он на то способен. Но, с другой стороны, если гуглить мое имя по-русски, то вторая строка такая: «Федор Павлов-Андреевич голый». А была даже пара дней, когда, мне тут кто-то сказал, в «Яндексе» на слово «художник» первой строкой выскакивала статья на эту тему в «Википедии», а второй – «Художник Федор Павлов-Андреевич пришел на фестиваль Midsummer Night's Dream обнаженным». Нужно понять одну такую простую штуку: нагота перформанса – это не нагота секса, не нагота эротики, не нагота желания или соблазнения. Или по крайней мере в большинстве случаев и в большинстве хороших работ в жанре перформанса это – не та нагота. Она сродни наготе морга, наготе крещения, наготе, в конец концов, газовой камеры. Она про обнуление. При этом Intsagram не убирает селфи, снятые на фоне гениталий Давида в Итальянском дворике Пушкинского музея. А вот за моим аккаунтом @fyodorpavlovandreevich установлено пристальное наблюдение: любая фотография, куда более скромная, нежели слепок с Микеланджело, тут же отправляется в небытие. Поэтому у людей, смотрящих на искусство с интересом, займет какое-то время, чтобы привыкнуть к тому, что Петр Павленский, прибивая себя гвоздем к Красной площади, не имел в виду показать всем людям, как выглядят его яйца. Он сказал жутко важную вещь, которую все, кто нужно (и что не менее важно, все, кто не нужно, тоже), отлично поняли. А если бы он вздумал это делать в трусах, то трусы тут же стали бы частью сообщения. И спутали бы все карты. Так что нагота – это смытый смысл, нулевая отметка, чистый холст. С нее все начинается, но она не обеспечивает и не гарантирует результат от искусства. Она может значить все и ничего.

Окей. А тело перформансиста должно быть в хорошей форме?

Это вопрос того, должна ли у Данаи быть большая грудь или маленькая. И какого размера половой член у Давида – не слишком ли он маленький? Или в те времена именно такой размер был больше среднего? Понимаете ли какое дело. Тело перформансиста может быть в какой угодно форме. Абрамович сделала себе грудь, потому что ей показалось, что у Данаи не может быть первый размер. Я хожу в спортзал, потому что в нынешний период моей работы мне нужно такое тело. Я занимаюсь йогой, потому что она меня приводит к определенным выводам. Есть масса блестящих художников, у которых обвисшая кожа, толстый живот и вообще не на чем задержать взгляд. И они при этом выдающиеся вещи говорят в том числе через свое тело. Вы бы вон пошли и купили Ван Гогу дорогие краски, что бы изменилось?

Абрамович сделала себе грудь, потому что ей показалось, что у Данаи не может быть первый размер. Я хожу в спортзал, потому что в нынешний период моей работы мне нужно такое тело. Я занимаюсь йогой, потому что она меня приводит к определенным выводам.

Государство и художник – у нас сейчас с этим очень напряженно.

Я могу судить только по собственному опыту. Я директор государственного учреждения культуры. Меня туда не назначил Капков и меня оттуда не прогнал Кибовский (или пока не прогнал). «Солянка» – институция, которая занимается перформансом, фильмами художников и анимацией, тремя подвижными жанрами в изобразительном искусстве. Всем, что движется в искусстве, говоря кратко. И государство платит за электричество, водопровод и даже некоторые зарплаты сотрудникам – маленькие, но все же. И еще раз-другой в год поддерживает какие-то хорошие выставки. Про Карлсона, например. Я могу этому государству сказать большое спасибо. И если завтра я буду ему не полезен, я это пойму. Потому что я, знаете ли, из такой семьи неправильной родом происхожу. Я родился у своего папы, который, будучи физиком-ядерщиком и философом, работал ночным сторожем на автостоянке, когда я родился, а было ему 37 лет. А мама моя дождалась своей первой книги в СССР к 50 годам, будучи наглухо запрещенной до того. А другие мои, более ранние предки, сидели все по лагерям или уж были расстреляны. Поэтому отношения с государством у моей семьи такие как бы односторонние. Но последние десятилетия это все выглядело совершенно иначе. К изумлению моей семьи и, я уверен, к радости тех моих родных, что наблюдают за происходящим с небес. Все ждут худшего, конечно, но знаете ли, мысль материальна. И если очень сильно ждать того, что тебя прогонят, растопчут и предадут анафеме, то обязательно этого дождешься. А я не жду. Я думаю, все будет отлично.


Материал из номера: Сентябрь 2015

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.